LifeRU.ORG

Жизнь прекрасна ,лови момент

Жизнь за стеной: человеческая комедия стала трагедией

сб, 12/09/2020 - 17:53

 

Ещё каких-то десять лет назад европейская часть света считалась самой благополучной и спокойной

Что могло быть более тучным и зажиточным, чем стандартный город Западной Европы с маленьким историческим центром, широкими пригородами, где преобладал частный сектор, высокими небоскрёбами, на фоне которых любой приезжий человек, подобно персонажу Вилли Токарева, становился «маленьким таким». Весёлые улыбки на душеумиротворённых лицах автохтонов одинаково выражали нерушимое довольство. Даже не знал, к чему придраться. Каждый крупный евроцентр обладал своей шармантностью – например, Париж обязательно ароматизировал парами горячих каштанов и мириадами однообразных брелоков с изображением творения инженерного гения Гюстава Эйфеля, которыми буквально устилался пол подземных переходов. Радушно встречал пытливошатающихся странников быстроногая, подобно Ахиллесу, надежда новейшей Франции, Шарль де Голль. Убери это всё – и уже не Париж. Так же, как лиши Лондона Тауэра – и то уже не Лондон.

Одно было бесспорно: еврогорода в своей массе источали видимость иллюзорного благополучия, и ощущение этого крепко засело в моём сознании путешественника. И гляди-ка – должно было пройти короткое время, чтобы ситуация перевернулась с ног на голову. Сегодняшняя Европа продолжает пленять непосвящённых видимостью безмятежности и безопасности, хотя практика показывает, что средневековый принцип маленького человека возродился. Устойчивое представление о том, что Европа становится всё более средневековой, укореняется во мне всё сильнее.

Во-первых, Европа вернулась к своему любимому делу – созданию гетто. В широком социокультурном смысле. Это гетто в двух смыслах: физические, заходить в которые опасно для здоровья и материального благополучия ходока. Стоит на перекрёстке добрый дядя Стёпа местного разлива (пардон, наверное, точнее будет дядя Стефан) и поучает туристов: туда, мол, не ходи, камень-палка башка попадёт, совсем неудобно будет – с консульством вашим придётся дело иметь, трудоёмко и муторно это. И непуганые восточноевропейские путешественники из Латвии и Литвы пожимали плечами и слушали служителя порядка. Но физические гетто – это пол-проблемы.

Иерархическое гетто куда ужаснее. Человек определённого этнокультурного круга не может вырваться из него. Его жизнь предопределена изначально. Родился, выучился кое-как наспех, стал продавцом в кебабной или в ночном магазинчике – и се ля ви, вуаля. Это грустная предопределённость не менялась, а усугублялась. И жестокие противоречия между классом имущих и обречённых рано или поздно должны были обостриться.

Мигрантские бунты и беспорядки, вызванные психологической неудовлетворённостью пожизненным пребыванием в изоляции, стихийно вспыхивают и угасают. Полиция с ленцой помашет дубинками, попрыскает слезоточивым газом – и необузданная толпа районных инсургентов оставит по себе дюжину испепелённых автомобилей и перевёрнутых клумб. Но проблема обречённости не решается. Власти делают вид, что ситуация безоблачная и продолжают держать на своих лицах дежурные улыбки.

Между тем и десять лет назад всё было точно так же. Эта раздробленность человека, принуждение его к эмоциональному одиночеству, мучительно болезненная сегрегация ещё с младенческих пелёнок вовсе не новы. Это практикуется там веками. Мне можно не верить – но стоит почитать Бальзака, Гюго и Золя, хотя бы парочку их знаковых рассказов и повестей, чтобы понять, что правда ещё суровее, чем я её рисую.

Небогатый молодой человек в Париже тех лет был обречён бессильно биться головой о непробиваемый лёд, как вырванная из своей стихии рыба (привет Эжену Растиньяку), но так ничего и не добиться. И идти на крайние меры, чтобы хоть как-то заявить себе, выразить себя (привет Жану Вальжану) – показать – я тоже человек, человек мыслящий, чувствующий, существующий.

В Российской империи даже при условии дискриминации отдельных групп населения и классовой разобщённости общества нравы были мягче. Человека всё же воспринимали как состоявшуюся личность, а число учебных заведений и учреждений культуры, открытых для всех, позволяли выбиться в люди даже самым маленьким людям, которые всегда могли посвятить себя чему-то большому. Читать «Отца Горио» человеку, воспитанному на гуманистическом пафосе Достоевского или Толстого – значит, обрекать себя на литературный шок. А между тем зеркалом общественного устройства является современная этому обществу литература. И художественную словесность не обманешь: она является самым эффективным полиграфом.

Сегодняшним Бальзакам было бы о чём писать. О бесправии тех, кто не рождён белым привилегированным французом. О вечном, непреходящем ощущении второсортности и третьесортности тех, кто не может учиться, потому что ему не полагается много знать – исходя из иерархических условностей. И о стенах между людьми, которые через полтора века после гениального автора «Человеческой комедии» стали мощнее и бронебойнее. Ведь та дисгармоничность, что описывалась Бальзаком, так никуда и не делась.

Опасность такого общественного порядка в том, что люди, обделённые и отверженные, начинают сперва тихо, а затем люто ненавидеть друг друга. Эта ненависть, обильно приправленная осознанием собственной неполноценности, может породить только одно – фашизм. И сегодня в Европе та самая предфашистская ситуация, что и в середине 1920-х годов. Создать её оказалось даже чересчур просто. Человеческая комедия стала трагедией. Над простотой перевоплощения стоит задуматься нам всем.

Александр Филей

Уважаемые друзья!!! Вступайте в нашу группу «ВКонтакте».

Яндекс.Метрика
Top.Mail.Ru